новый век. 34

 

Образ не совсем схожих с душой «духов», «страшных братьев» может быть связан с одическим сюжетом «явления». Текстуальное именование задейство­ванных в таких эпизодах призраков великих людей «духами» появляется уже в одах Ломоносова[1]. В наиболее показательной «Оде... на взятие Хотина...» духи демонстрировались в диалоге, и, хотя в «Элегии» Ходасевич отказывается от передачи конкретных слов духов, он указывает на факт их разговора. Более того, предметом для разговора призраков у Ломоносова служила доблесть их наследников, сравнявшаяся с их собственной, а у Ходасевича душа заявляет тему своего поэтического равенства предшественникам.

В пиндарической оде духи часто появлялись в небе над местом события, среди облаков; уподобление духов тучам тем самым еще сильнее приближает их образ к одическому. Наконец, гром в качестве речи духов в одическом кон­тексте служит таким же указанием на их поэтическое ремесло, как и лира в их руках. Хранивший верность одической традиции Кюхельбекер писал о погиб­ших поэтах: «...Чей блещущий перунами полет / Сияньем облил бы страну род­ную», имея в виду их вдохновенность и творческую свободу[2]. «Гроза», «тучи», «гром», впервые появившиеся также у Ломоносова, оставались постоянными спутниками оды, в которой сам поэт парил среди молний в поднебесье, даже через весьма долгий промежуток времени после смерти своего «первооткры­вателя» и таковыми прочно вошли в поэтическую традицию. В «громе туч» и в «арфах» как обозначении поэзии в «Элегии», таким образом, сохраняется свойственная одам аллегоричность.

Менее четкую тень бросает на стихотворение Ходасевича жанр баллады. Сюжетность «Элегии», в частности перемещение в иное пространство, вкупе с обозначением «страшности» духов наводят на мысль об осознанном нагне­тании Ходасевичем атмосферы мистического ужаса, у Жуковского непремен­но сопутствующей описанию пространств потусторонних или «переходных». Характерна и картина бурной непогоды, часто служащая фоном для эпического балладного действия. Знаком следования за Жуковским можно счесть также пренебрежительный тон последних строк «Элегии», напоминающий частую иронию поэта XIX века по отношению к мистическим порождениям своей (или, в случае переводов, чужой) фантазии — самым хрестоматийный приме­ром здесь является, конечно, «Светлана». Впрочем, если и допустимо в финале стихов Ходасевича видеть едкую иронию, она в любом случае не перечеркивает смыслового контура текста — в «Элегии» поэт остается предельно серьезным.

 



[1]  См., например, в «Оде всепресветлейшему державнейшему великому государю императору Петру Феодоровичу...»: «Яснейший прочих дух Петров / При входе све­тозарной двери, / Десницу простирая дщери, / К себе в небесный вводит кров». Или в «Оде на прибытие Елизаветы Петровны из Москвы в Санкт-Петербург 1742 года по коронации»: «На запад смотрит грозным оком / Сквозь дверь небесну дух Петров» (Ломоносов М. В. Указ. соч., стр. 164; 93).

[2]  Кюхельбекер В. К. Участь русских поэтов. — Кюхельбекер В. К. Собр. соч. В 2 т. Т. 1. Лирика и поэмы. Л., «Советский писатель», 1939, стр. 207. (Библиотека поэта).