новый век. 35

 

Форма медитативной элегии в русской поэзии еще с «Элегии» А. И. Турге­нева и «Сельского кладбища» Жуковского связывалась с темой смерти, с похо­ронными мотивами[2]. «Элегия» Ходасевича поэтому не только отсылает читателя к элегическим претекстам — ее сюжет отчасти компенсирует отсутствие букваль­ной смерти тела, «обставляя» его расставание с душой вполне как смерть.

В поэзии XIX века бурная непогода и, в частности, дождь нередко станови­лись фоном для лирического размышления, а иногда и полета. «Свистела буря надо мною / И глухо дождь шумел»[3] — повествует лирический герой элегии «Бдение» Баратынского. Или в экспозиции стихотворения Батюшкова «Мечта»: «Раздастся ветров свист и вой / И в кровлю застучит и град и дождь осенний. / Тогда на крылиях Мечты / Летал я в поднебесной»[4]. Отчасти подготовлен элегической традицией оборот «[душе] не надо / Ни утешений, ни услад»: «Ничто души не веселит, / Души, встревоженной мечтами» — в стихотворении «Пробуждение» Батюшкова[5].

Осложняется и сопрягается с темой поэтического бессмертия также и мотив «земного изгнания» души, проявляющийся напрямую в поэзии Жуковского: «Понятное знаменованье / Души в ее земном изгнанье»[6]. При этом в «Элегии» акцент также делается и на «древности жилья», что подспудно придает описа­нию пространства мифологический оттенок.

Отношения души и тела в «Элегии» можно вполне точно описать, сказав, что первая бросает второе. В этом смысле к учтенным Ходасевичем текстам можно добавить «Она сидела на полу...» Тютчева[7]. Это стихотворение впол­не сознательно встраивается автором в единый ряд с элегической поэзией, о чем говорит хотя бы почти всеобщий для элегиков пушкинской эпохи мотив «ombraadorata» в последней строке. Отвечает оно и на задававшийся многи­ми поэтами начала века вопрос, сожалеет ли душа о земном после смерти. Отвечает по-другому, нежели «Элегия»: если там есть только отвержение, то у Тютчева взгляд души на тело должен передавать весь трагизм сюжетной ситуации («И сколько было жизни тут, / Невозвратимо пережитой»). Но все же самостоятельность души, ее способность не только воспринимать мир, видеть, но и испытывать чувства — черты, так или иначе отразившиеся у Ходасевича, восходят отчасти и к «Она сидела на полу.»

«Элегия» явно взаимодействует с эпическим по форме стихотворением Баратынского «Недоносок»: в бесстрашии души, безусловности ее вознесения, силе ее «широких крыл», воспетых от третьего лица, чувствуется противопо­ставление тому чувству слабости, непричастности ни к земле, ни к небу, в которых у Баратынского упрекает самого себя «ничтожный дух». Весьма инте­ресна для нас и строфа, вошедшая в стихотворение при первой публикации на страницах «Московского наблюдателя», но исключенная в дальнейшем: «...Мне завистливой судьбой / Не дано их [небес] провиденье! / Духи высшие, не я, / Постигают тайны мира.»[8]. О существовании этих строк Ходасевич мог быть осведомлен. Во всяком случае, сходное отрицание своих познавательных способностей, а также противопоставление повествующего субъекта и «духов» проявляется как у Баратынского, так и у Ходасевича



[1]  Отметим, что стихи Ходасевича связаны с традицией и на уровне композиции. Форму «Элегии» нельзя назвать развернутой, что существенно отличает ее от неизменно обширных элегий Жуковского и, отчасти, от элегий Батюшкова. Хотя она и превосходит по размеру многие стихотворения «Тяжелой лиры», в ней ощущаются те же краткость и законченность, даже афористичность. Эти качества вкупе с четкой строфичностью, а также незатейливостью размера можно отнести к характерным чертам элегического стиля Баратынского. В традиционном трехчастном строении «Элегии» просматривается не толь­ко стандартный ход «пейзаж — мысль — пейзаж», но и гегельянский логический ход от тезисов к синтезу, который в большинстве элегий Баратынского выделил М. Л. Гаспаров (Гаспаров М. Л. Три типа русской романтической элегии. — Гаспаров М. Л. Избранные труды. Т. 2. М., «Языки русской культуры», 1997, стр. 368).

[2]  Вацуро В. Э. Лирика пушкинской поры. СПб., «Наука», 2002, стр. 40 — 47.

[3]  Боратынский Е. А. Полн. собр. соч. и писем. Т. 1., М., «Языки русской куль­туры», 2002, стр. 201.

[4]   Батюшков К. Н. Опыты в стихах и прозе. М., «Наука», 1977, стр. 256 («Литературные памятники»).

[5]  Там же, стр. 231.

[6]  Жуковский В. А. Подробный отчет о луне... — Жуковский В. А. Указ. соч., стр. 347 — 355. На важность этого стихотворения как источника указывает то, что Ходасевич цитирует его в другом вошедшем в «Тяжелую лиру» тексте («Гляжу на грубые ремесла»): «Ты скажешь: ангел невидимо / В ее лучах слетает к нам...» — «Ты скажешь: ангел там высокий / Ступил на воды тяжело».

[7]  Тютчев Ф. И. Указ. соч., стр. 180.

[8]Бодрова А. С. «Духи высшие, не я»: к истории стихотворения Е. А. Баратынского «Недоносок». — В сб.: История литературы. Поэтика. Кино. Сборник в честь Мариэтты Омаровны Чудаковой. М., «Новое издательство», 2012, стр. 53 — 54.