Зеленая палочка. 3

Саша осторожно промолчал, а его однокурсник продолжил.

     Я тебя вычислил сразу. Когда ты слышишь знакомые цитаты, у тебя шире раскрываются глаза. Тебя выдает мимика. Ты можешь меня подозревать, и это — правильно. Я сам боюсь провокаторов. Часто это мешает, но я вижу своих, тех, кто пошли бы с коммунистами. Знаешь, что коммунисты построили этот канал? — Юноша махнул рукой в сторону поля и дороги у леса. — Заключенные, комму­нисты. Те, кого послали в исправительные общины. Тут все берега в их могилах. Здесь сгинул мой дед, а брат его — где-то на Севере. Их будто бы и не было, но мы, мы двое — знаем, что они были.

Потому что память не покупается и не продается, она есть, и мы ее носители.

Зеленая палочка. 2

      Да не помню я ничего!

     Давай сделаем так: ты пойдешь домой и подумаешь. А завтра мы с тобой встретимся, не здесь, а где-нибудь в сквере, у памятника Толстому. Нашего с тобой Толстого, понимаешь? И ты все расскажешь.

Саша, глотая слезы, вышел в школьный коридор.

Зеленая палочка.

историческая повесть

Времена не выбирают, ничего не выбирают, только плачут и страдают. Глядь — у садовой дорожки, там, где бочка с водой, лежит раздавленная бабоч­ка, будто выброшенная игрушка. Дачная земля все превращает в прах — старые кровати, трофейный мотоцикл, патефон, бок летающей тарелки и миелофон. Все зарастает снытью и разорви-травой. Только вылезет на мертвой земле ги­гантский неизвестный гриб — оглядится и спрячется обратно.

Дети Джанкоя. 6

Опись вещей по адресу улица Пушкина, дом 1. В числе понятых — местный преподаватель музыки, первым пунктом идет «Рояль старая, разлаженная» — каждый описываемый предмет снабжен уничижительными эпитетами: если ведро, то ржавое, шкафы — самодельные, одеяло — простое. Личность предсе­дателя райисполкома, «человечка с манерами провинциального трагика старой школы», тоже кажется хорошо знакомой. Это был его бенефис, и председатель провел его с виртуозной легкостью — больно уж дачников, говорят, не любил. С той поры на улице Пушкина даже хуже, чем пустота, страшней: громадина из серого кирпича, Дом детского творчества, давно уже заколоченный — ни со­трудников, ни детей.

Дети Джанкоя. 5

Прося знакомых и незнакомых людей помочь больнице деньгами, сверяясь с книжками, останавливаясь и переспрашивая коллег — здешних, московских, американских, — тут можно все-таки делать то, что считаешь правильным. Есть, однако, болезни, которые в городе N. невозможно лечить — по закону и потому что нет оборудования и врачей: надо больных посылать в Москву, на худой конец в область. Одна из этих болезней — рак.

Сердечная недостаточность.8

-     Да. Только что приехали и ничего не зна­ем. На Тянь-Шане в походе были, - оправды­ваюсь за мужа.

Человек крутит пальцем у виска. Развора­чивается. Растворяется в московских пере­улках.

Сердечная недостаточность.7

-     Толь­ко, дядя Володя, вы были школьниками тогда и сидели с мамой на огромной горе яблок. А меня еще на свете не было. Я еще не ро­дился.

Эрика судорожно вздохнула.

Сердечная недостаточность.6

-     Создавалось впечатление, - бронзовый бо­родач собирается произнести тост.

-     Только не сейчас, - я улыбнулся в ответ. - На работу в нетрезвом состоянии ходить не принято. - И продолжил совсем неуверен­но: - Звони, если что. Пока. - Зашагал в сто­рону другого парка. Сквозь холод. И сей­час - я знал - она смотрит в мою спину, ждет - обернусь. Я давно отучил себя обо­рачиваться. Жить надо каждый день с чисто­го листа. Не стоит постоянно оглядываться. Важно постоянно помнить...

Сердечная недостаточность.5

И ни­чего подобного не будет! Но неожиданно из-под наста появляется зеленый росток. Покачивает липкими листочками на тон­ком стебле. Ничего невозможно спрятать. Все прожитое и пережитое остается в нас. С нами движется вперед. К финальному вздоху. К мигу, когда заканчивается боль, исчезает страх. К мигу, после которого на­чинается вечность.

Сердечная недостаточность.4

Рабочая неделя. Каждый день расписан по минутам. Каждый день - маленький подвиг: встать, приготовить завтрак, про­глотить его, уйти до вечера в обыденность суеты. С Эрикой общались лишь по телефо­ну. Выходные проводили у меня. Иногда - у нее. Но с каждым звонком, с каждым сло­вом в телефонной трубке, с каждым свида­нием, с каждым поцелуем приходила уве­ренность в краткости «романа». Через пол­тора месяца она попросила срочно прие­хать. На мое: «Что-нибудь случилось?» - от­ветила утвердительно. До окончания рабо­ты вырваться не смог. Перезвонил. Она явно нервничала.

Сердечная недостаточность.3

-     У меня дома, - Эрика не выдержала па­узы.

-      Вечером?

-    В половине двенадцатого. Днем. Вечера­ми ведь родители дома были, - она удивила не только меня такой точностью.

Сердечная недостаточность.2

Усадил на «зверюгу». Жена при­целилась. Сработала вспышка. Девочка за­смеялась звонче.

Совсем недавно с фонтанов сняли дере­вянные щиты. И вода рокотом радует гуляк и повес. Скоро лето. У бронзовой фигуры композитора звучит музыка. Жизнеутверж­дающе. На лавочках «проявились» вечные пенсионеры. Делятся опытом выживания в смутное нынешнее время. Отсутствующе об­водят взглядами людей и растения. Мамаши выкатили разноцветные коляски с розово­щекими младенцами на солнышко. Детвора постарше у театрального крыльца напялива­ет роликовые коньки.

Муляж. 7

Вечером я показала сообщение Димона Юрию и Юльке, приняв их приглашение на чай. В квартире пахло ванилью, кот Матроскин встретил меня у порога доброжелательным мурлыканьем. Чай был хорош, а бисквитный торт, который испекла Юлька, просто чудо как вкусен.

Муляж. 6

И второй сон, через несколько дней. Мы заходим с маленькой Аришей в нашу квартиру: стены ее почернели, мебель сломана, двери болтаются, почти сорванные с петель.

— Ужас, мама, это не наш дом! — кричит Аришка.

— Наш, доченька, — отвечаю ей, — просто по нему пролетел смерч.

— Торнадо?

— Да.

— Как оно могло попасть в дом?

— Не знаю. Но мы все отремонтируем, все восстановим… А пока потерпи.

Муляж. 5

В одну из январских суббот у Юрия с Юлией состоялась помолвка. То есть он ей предложил выйти за него замуж. И моя Юлька, преодолев свои комплексы вечной одиночки, согласилась.

— То есть ты теперь не свободная от любви?

— Теперь нет. — Она виновато улыбнулась. — И, по-моему, несвободная навсегда.

Муляж. 4

Однажды, еще до семейной жизни с Димоном, я действительно ощутила настоящее счастье. Мне было восемнадцать, и приятельница, на десять лет старше меня, уже имевшая четырехлетнего сына, уговорила меня поехать с ней и ее мальчиком на море, в Крым. Мы ехали дикарями, то есть без путевок и даже без определенного маршрута — куда занесет судьба.

Муляж. 3

Двоюродная сестра моей мамы, настоящая красавица и натуральная блондинка, всю жизнь проработавшая на кафедре физики у знаменитого автора школьных учебников Перышкина, была одинокой: муж, преподаватель медицинского института, за которого она вышла замуж студенткой и который так же проникновенно, искренне и пламенно, со слезой в голосе клялся ей в любви и вечной верности, в один прекрасный день просто исчез.

Муляж. 2

Озеро потрясло меня. Оно ведь огромное, как море. Днем стояла жара, мы загорали и купались, а вечером становилось так холодно, что мама вынуждена была купить мне в каком-то недалеком местном магазинчике демисезонное пальто: из теплых вещей с собой у меня была только легкая куртка с капюшоном. Такой контраст погоды в конце августа — начале сентября на высокогорье у Иссык-Куля никого не удивляет, кроме приезжих: днем жарко, ночью холодно!

Муляж.

«Мне снилось, — говорит она,—

Зашла я в лес дремучий,

И было поздно; чуть луна

Светила из-за тучи…»

А. С. Пушкин

 

Ноябрь стоял слякотный; все время капало, текло, холодные тонкие стрелы бились в стекла витрин и, разноцветно преломляясь, тут же сползали вниз, образуя на асфальте неровные подтеки, соединяющиеся в лужи, как блестящая ртуть; прохожие перешагивали через них и не расставались с зонтами: черные, красные, зеленые и синие круги — некоторые плавно, другие порывисто — двигались по городским улицам, создаваемый ими рисунок то и дело менялся, точно в детском калейдоскопе. У меня не было вдохновения, и я с трудом перетирала кисти, с трудом наносила на загрунтованный картон темперу, с трудом вымучивала из себя сюжеты новых картин…

В хронологическом порядке.

Ефим Гофман

 

1917-й и сто лет после него в архивных и мемуарных публикациях 2017 года

Константин Тарасов. Жестокая правдалучше красивой лжи. Из воспоминаний генерала Васильковского. Мемуары малоизвестного главнокомандующего Петроградским военным округом (Звезда, № 2).

Марлен Фарина. 9

И добавляет, что мы, французы, выглядим очень трога­тельно с нашими энергосберегающими лампочками, напол­ненными ртутью и электромагнитной радиацией. Люка, не в силах сдержаться, возражает, что Китай в вопросах экологии тоже далеко вперед не ушел.

Марлен Фарина. 8


Она
знала. Знала, что Марка больше нет. Может, увидела га­зетный заголовок в киоске или же продавец в “Смальто” все же тайком выразил ей соболезнования. Но благодаря своему поразительному азиатскому хладнокровию, она подыгрывала нам. Мы скрывали от нее аварию; она делала вид, что ни о чем не подозревает, и это могло затянуться надолго. На все то время, что она будет нас приручать, утверждаться в своей роли, убеждать нас уважать его предсмертную волю, позво­лив ей, несмотря ни на что, занять место, которое он ей обе­щал. Обязательство принял на себя Марк, но выполнить его должны были мы.

Марлен Фарина. 7

Я спала с ним, лишь когда мне было невыносимо тяжело. Он — прекрасный любовник, если иметь в виду главное. Не скажу, что исключительный, но очень техничный. Он ведет женщину к оргазму педантично и добросовестно. У меня, правда, всегда возникает ощущение, что я прохожу стендо­вые испытания, — ну да ладно, такой способ “техосмотра” не­обходим мне не чаще одного раза в три-четыре года.

Марлен Фарина. 6

Юнь молчала. Если Марк рассказывал ей об изо­бретениях своего помощника, то непременно должен был объ­яснить, почему они так и остались на бумаге. Бани, найденный в винограднике Банюльс в День святого Эрмана, всю жизнь ощущал себя брошенным ребенком и боялся чужих суждений.