Жизнь Лизы. 23

Старик с достоинством это выдержал, но потом на платформе несколько раз добросовестно промокнул платоч­ком усы.

Кабинки подъемника потянулись сквозь станцию мыльными пузырями. Сту­пени как будто хотели за ними поспеть и в безнадежности замерли у железной ограды. Впечатав дутики с нею рядом, Маруся решительно отказалась от этого зрелища отрываться. Почти во всех пузырях обитали люди — с фотиками, айфо­нами, биноклями и просто веселыми лицами. А тут еще парень в красной аляс- ке помахал ей рукой из летевшего вверх пузыря. И пока кабинка не скрылась из щща, Маруся подпрыгивала в своем кукурузном комбинезоне, чтобы давно по­забывший о ней человек лучше видел ее, и звонко дразнила эхо: пока-пока!

Жизнь Лизы. 22

— Мае! — расхрабрившись, детка ткнула в них пальцем. — Мае! Мае!

Она много чего уже знала в свои почти три, только говорила едва. Недавно они листали книжку про Солнечную систему. И горы, решила Маруся, похожи на Марс. Саня ее гипотезу в подробностях перевел. Мама примирительно улыб­нулась и стала на миг прежней мамой, пристальной, включенной, живой. По легенде, у нее на работе неожиданно образовалось окно, а Викентий мечтал, и они прилетели. Но было похоже, что дело в другом, сдали мамины нервы, сдали страшно некстати: за сколько-то дней — врачи еще сами не знали, за сколько, — до папиной выписки.

Жизнь Лизы. 21

В живых-то уже никого, имя могу и напутать. Но Феликс настаивал — бед­ный Феликс, до сих пор разыскивающий никогда на свете не жившую то ли Клав­дию Евграфовну Маленковскую, то ли Клавдию ЕвфимиевНу Марцинковскую’— по ходу пьесы «родная материна сестра» снова стала двоюродной, а уж Евгра­фом или Евфимием был ее безвестный отец?..

Жизнь Лизы. 20

Мама и Авелина болтали, точно подружки, перескакивая с неважного на случайное и притворно друг другу кивали — бесстрашные, словно под ними и не было бездны. Вместо Сани рядом сидел манекен, напряженный и белый. И, как в детстве, губастый.

Жизнь Лизы. 19

Покупки они будут делать потом, когда появятся скидки. И еще раз с нажимом: это не скидки, скидки — после первого февраля. Здесь про деньги всегда и при всех — не воп­рос, как легко.

ОРИГЕН И ЛИБЕРАЛИЗМ В ЦЕРКВИ. 2

Эта путаная концепция, схожая с теогонией и космогонией платоников, послужила причиной обвинения Оригена в многобожестве и пантеизме. Ориген смотрел на материальное тело как на наказание для духа, и поэтому в концепции Оригена само творение космоса было не актом божественной любви — преизбытком любви, — а необходимым методом наказания. Выхо­дит, что грех — причина космоса. Это учение (воплощение как результат грехопадения) послужило основанием для обвинения Оригена в манихей­стве.

Отец. 2

И правда, словно уснувший много веков на­зад титан, сквозь серо-молочную дымку прос­тупил остров. Геометрически-незамыслова- тые — сплошь прямые линии и острые грани — очертания земли на фоне серой пустоты неба и темно-синей воды, а у верхушки вулкана клубились тяжелые свинцовые облака. По склонам стелился белесый туман, и казалось, будто бы остров дремлет, точно так же, как дремлет и вся жизнь на нем.

Отец.

Затем он брел в ванную комнату и прохладной водой ополаскивал взмокшее от уже полуза­бытых образов и видений лицо; долго и равно­душно изучал себя в зеркале. Мир за стенами жужжал и копошился, но жизни в отражении не было, и, несмотря на всю мистичность и лу­кавость, издавна приписываемую зеркалам, в этот раз оно явно не врало.

Остров Климецкий. 8

— А как папенька нас любил! Как любил де­тушек своих! Каждый год своими руками но­вые сапоги всем нам шил. Старые поправит, отремонтирует — бегайте! А новые — на празд­ник! Баловал.

Остров Климецкий. 7

— Здорово, Афанасий! Давай выручай! Тут такое дело — отнеси крест на Кижи. Бригадиру на могилку сделал, — и показывает на привя­занный поперек заднего сиденья ладный сос­новый крестище: постарался Захар Федоро­вич, не пожалел материалу. — У меня ремень полетел, а тебе по пути. И не пустой при­дешь... — Убедительные слова подбирает Фе­дорович. — Мне никак, сам понимаешь, не обернуться засветло, если самому переть. А так я сейчас за подмогой, попрошу Степана — он еще трезвый — и на его снегоходе мой заце­пим, оттащим. Соглашайся, дело-то хоро­шее. Я зря не попросил бы, ты меня знаешь...

Защитник.

   В пустошь я в итоге отправился один, со мной не было ни Кали по причине нашей ссоры, ни моих прошлых напарников, которых я отпустил на вольные хлеба, желая побыть в одиночестве в это непростое для себя время. С Кали я ссориться не хотел, и обижать её не хотел. Хотел для начала быть чем-то вроде друга, а затем, когда узнаю её получше возможно кем-то больше. Но вышло как вышло, и я бы не сказал, что этим поворотом я доволен.

КОШКА И МЫШКА.

    Всё происходило как во сне. Я, первокурсница с отделения менеджмента, находящаяся на территории чужой страны всего лишь пару недель, еду - по своему желанию! - за малознакомым мужчиной, который к тому же не является человеком, к его дому. Поздним вечером. 

       

Мое время вышло.

Моё время вышло. Дядя уже звонил. Мы условились встретиться недалеко от центра, и чтобы дойти туда мне потребуется минут пятнадцать бодрого шага. Это также значило, что у меня остаётся всего лишь десять минут в подземелье - так я про себя назвала это место. 

Циньен. 13

За столом прозвучал общий смех, в котором один лишь Борис Нико­лаевич не принял участия, а промолвил:

    Улица Ренуар, дом сорок восемь? Верхний этаж?..

   Хотите к ним в гости? — спросил Алексей Николаевич. — Ах, ну да, вы же тоже только что из Китая.

Циньен. 12

За столом воцарилось удивленное молчание, в которое через минуту он принялся вколачивать гвозди:

   Я человек, от которого уходят все женщины. И уходят к другим. И я всю жизнь попускаю это. Вместо того, чтобы убивать соперников. Я человек, который всю жизнь только и делает, что отступает. Я отступал от немцев и австрияков, потом отступал от красных. Отступал и отступал. Сначала — за Урал. Потом через всю Сибирь — аж до самого Дальнего Востока. Потом — в Китай. И наконец, из Китая — в Париж. А отступле­ние, господа, это, знаете ли, не полет. Это бегство. И даже хуже. Это — драпанье, господа. И позвольте мне откланяться!

Циньен. 11

   Двадцать первый год был ужасный, — скрипел своим поддельно старческим голосом Дмитрий Сергеевич. — Рухнули последние надежды на то, что кто-то да остановит лавину большевиков. И заметьте цифры! Цифры! Если цифры, составляющие двадцать первый год, сложить вме­сте, то что получится?

   Один, девять, два, один... — стала считать Вера Николаевна. — Три­надцать.

Циньен. 10

   Вот оно что... — скучным тоном произнес Борис Николаевич. Он вдруг понял, кого она ему напоминает с ее длинными и тонкими руками, ногами, пальцами, мундштуком. Карамору. Комара-долгоножку. Почему- то эта немолодая и вычурная женщина решила, что способна увлечь его. Вот уж странно! Неужели думает, что этими иголками холодных русало­чьих глаз пришпилит хоть ненадолго его сердце?

Циньен. 9

  Хм... — Дмитрий Сергеевич еще не успел подготовиться к переходу от теории к практике. — Допустим... Допустим...

Циньен. 8

   Полковник Трубецкой, — коротко поклонился сегодняшний фаворит, щелкнув каблуками, будто он был в военной форме. — Борис Николаевич.

Холодильники двухкамерного типа.

Двухкамерные холодильные аппараты покорили рынок холодильного оборудования относительно недавно. Еще до распада советского союза двухкамерники имели не такую бешенную популярность как сейчас.

"Сплошной мусор" спасибо!

Петр Иванович был простым дворником, который любил свою работу. Каждый день, поутру он хватал метлу и мчался на всех парах очищать дороги от грязи. В том районе, где он работал, все очень хорошо его знали и почитали. Все с ним здоровались, иные подходили и делились настроением. Он знал много анекдотов, любил пошутить и пожелать добра. Но была и обратная сторона медали.

Самый хороший парень на свете (женский рассказ).

Все началось с того, что Сеньорита не успела купить себе льготный проездной билет. Ну, тот, который по студенческому тарифу. А других она по жизни не имела, потому что, какие у студентки дневного, которая одна в чужом городе перебивается, могут быть финансы? Правильно, если и могут быть, то только со знаком минус! В ее группе было всего два человека, которые называли ее Сеньоритой. Плохой и Хороший — мысленно окрестила их она. Как всегда бывает в таких случаях, а также следуя закону подлости, Плохой с самого начала к ней "неровно дышал". А Хороший был к ней безразличен...

Собирая столетие: Россия ХХ века в одной книжной серии.

 

Увидеть большую культурную область — или несколько их, или несколько культур­ных эпох — целиком, в соединяющих их связях, в пронизывающих их напряжени- v ях, и притом с разных сторон — такая задача была бы почти невыполнимой, если бы сама культура не заготовила для таких крупных взглядов специальные оптические средства. Одно из них — книжные серии.

Чтение вслух.

Александра Шишмарева

рассказ

Каждый раз, когда меня просят прочитать что-нибудь вслух, у меня начина­ется внутренняя паника и вспоминается эпизод из детства.

Я стоял у доски и пытался прочесть стихотворение. Текст расплывался пе­ред глазами. Я очень старался, но чтение давалась мне тяжело. Я старательно произносил каждый слог: