Москва. 42

Если первый был высок и строен, то второй по-бабьи округл, пухл, толст и сдобен, но какою-то нехорошею сдобностью, с выпиравшим под перловым жилетом шарообразным животиком. Да, конечно, я его при­знал, невозможно не признать столь известной и грандиозной личности, но не сразу, чуть позже...

Москва. 41

   Ни в обуви, ни босиком после дождя, когда земля пролезает сквозь пальцы... Не помню... Ни былинки, которую бы я сорвал в поле... Ни соринки в глазу, которая б в него залетела... Ни одной занозы, под ногтем или же в сердце... Ни в душе, ни на теле... Ничего... Ни сестры, ни брата... Ни матери, ни отца...

Москва. 40

В то время как снизу по ногам уже тянуло холодной росой с подорож­ников, в лицо наплывали медвяные волны дневного зноя.

Москва. 39

К ночи ж река чудилась льняным полотном, отбеленным добела; по­крывалом, легким, словно эфир; омофором нетканым, который взяла и раскинула Богородица над поляной, над старым хозяйским домом, над целым ликующим от богородичного света садом.

Москва. 38

На углу дома горел смоляной факел — верно, там требовалось особое освещение... Когда огонь осветил ее:

Москва. 37

Нижние с резными фиалами на филенках. Верх­ние под мозаичным стеклом с двойным портретом возлюбленной — при жизни и после смерти донны...

пещера. 42

   Так, может, ему и пернач дать, коли честь такая? — хитро ухмыль­нулся Сова, удивляясь и вправду возвышению белявчик. Ммм.

пещера. 43

   А как отыму? — не сдержался Рахмет и показал разом все черно­ватые зубы.

   Так то догнать поначалу надо, пане сотнику, — и в третий раз вздох­нул Тарас — будто бы над неизбежной неудачей татарина. Ору. Cук.

тарас. 44

Ибо Вергилия, то есть первого гостя, я признал одномоментно, войдя в короткий столбняк, впрочем, тут же из него и выбравшись, вернее, бу­дучи из него вышибленным явлением Бонапарта.

Я как-то даже не вдруг осознал, если вообще осознал, что нас с пси- хопомпом (то есть Публием как проводником Данта — по аду) разделяют две тысячи лет (с императором — двести, это еще так-сяк, с Франческо — семьсот, тоже как-то терпимо, а тут...)

тарас. 43

   Позже, позже, мой мальчик, не сегодня. Сердце твое не выдержит! Идем же! Идем! На сегодня с тебя достаточно... — И он, приобняв за та­лию, увлек меня несколько в сторону.

тарас. 42

Было ясно, тепло и тихо.

И слышно, как пели цикады, как похрюкивали где-то свиньи, как вози­лись в лесных закоулках по гнездам и ямам птицы, укладываясь спать...

тарас. 41

Верно, от света широкого месяца, который висел так близко, что за нижний венец его, казалось, можно было ухватиться.

тарас. 40

Я уже успел выхватить глазом страницу.

Верно, как Адаму в Саду, мне было дано понимание языков. Я сво­бодно читал на латинице, заглатывая текст напрямую, не нуждаясь в до­полнительном переводе. Проставленный для чего-то (из педантичности, из скрупулезности?)

тарас. 39

Мы обошли угол дома, обвитый виноградной лозой. Дальше, впро­чем, к ротонде у дома, вела отдельная галерея под аркадой из крупных и нежных цветов, напоминающих яркие чаши, в которых я узнал цветы страстоцвета — по несравненной пылающей гинофоре, по перекрестью из рыльцев и пыльникам тычинок в виде ну точь-в-точь шляпок ржавых гвоздей — орудий пыток Христовых. На цветах сидели летучие мыши, растопырив перепончатые крылья и погрузившись свиными мордочками в нектарники.

тарас. 38

   Скажите, зачем вам эти свиньи? — спохватываясь, как бы непри­нужденно произнес я, будто бы не обращая внимания ни на его вспышку, ни на насмешку и перескакивая, отчасти из деликатности, отчасти ввиду отсутствия головы, на другое. — Ужасная вонь...

Правда, он несколько опешил.

пещера. 41

Сова до боли щек и скул сдерживал ухмылки.

пещера. 40

Заруцкий слушал-слушал, да внезапно полыхнула в его глазах холодная зарница.

пещера. 39

Отряс придворный прах со стоп своих пан Зборовский, а прежде чем Речь Посполитую покинуть, поездил по ней петлями да набрал себе ли­хую шляхетскую хоругвь из молодых дворян не робкого десятка, коих отцы наследством обидели в пользу старших или обедневших и приклю­чения искавших.

пещера. 38

   Обижаешь, Иван Мартыныч, Сечь, — мирно заметил Сова, неохот­но радуясь тому, что не ошибся в своих молчаливых насмешках и опасе­ниях по поводу пришлого. — Иные коронные бояре и магнаты познатнее московских да и побогаче их за великую честь почитали стать кошевыми и в свою руку нашу булаву взять. И смелость к тому находили.

Заруцкий пригнул голову набок, остро прищурился:

пещера. 37

И вправду, какие бесы гнали его в самое пекло разгоревшейся на Руси смуты? Да, наверно, можно было бы определить породу тех бесов, кабы задать Заруцкому такой прямой вопрос: «А променял бы ты, лихой казаче, тридесять лет степенного атаманства хоть на один день полного царства?

пещера. 36

Пришлый донец даже удивился чистоте Тараса, когда подошел к нему:

пещера. 35

    Веди! Веди на Москву, болярин! — вновь полыхнуло козачье войско.

И вдруг колыхнулось оно волнами, как вода реки от столкнутой в

нее лодки. И сверху стало видно, как сквозь задние ряды вперед стало двигаться-напирать что-то большое, округлое, весу немалого.

Рыбак.7

Пол выключил телевизор.

Он повернулся к Ласситеру и не без удовольствия отме­тил выражение крайнего замешательства на его лице.

   Думаю, они нам больше не понадобятся, — встав, Пол расстегнул наручники. — Впрочем, должен предупредить: я передал своему адвокату массу улик, изобличающих вас в этих преступлениях, так что не стоит делать глупости.

Рыбак.6

    В качестве персонажа Мориарти появляется только в двух рассказах и лишь вскользь упомянут еще в пяти. Но дух его пре­ступлений пронизывает всю серию, и возникает впечатление, что Холмс все время ощущает незримое присутствие злодея, бо­лее умного и изобретательного, чем он сам. Он был моим куми­ром, —улыбнулся Пол; на его лице читалось благоговейное обо­жание. — Так что я решил стать современным Мориарти. А для этого нужен ассистент, как у моего героя.

Рыбак.5

    Покидая место преступления, я не сомневался, что вы последуете за мной. Дома я быстро схватил шляпу, другой пид­жак, солнцезащитные очки, вышел через заднюю дверь и про­следил за вами до самой вашей квартиры в Квинсе. Пара за­просов в поисковике, и ваша личность была установлена.

Рыбак.4

   Я бы не отказался от стаканчика молока. А вы?

- Молока?                                                                                                     

   Или воды? Это, пожалуй, все, что я могу предложить.

Ни спиртного, ни содовой у меня нет.                                                              

Ласситер не ответил. Пол пошел на кухню и налил в ста­кан молока. Вернувшись, помог Ласситеру сесть на стул. По­тягивая молоко из высокого стакана, он размышлял о про­изошедшей в нем перемене, о том, насколько увереннее он себя чувствует. Депрессию как рукой сняло, беспокойство тоже.

Рыбак. 3

Проникнуть в квартиру Пола Уинслоу оказалось делом не­хитрым.

Когда пару часов назад Пол и Каррера ушли, Джордж Ласситер проскользнул на задний двор и взломал дверь чер­ного хода. Несколько пролетов вверх по лестнице — и вот он, вход в квартиру. Открыть замок с помощью отмычки- пистолета заняло не больше пяти секунд, и Ласситер про­шмыгнул внутрь, с удовлетворением отметив, что сигнализа­ции в квартире нет.

Рыбак. 2

Мы знаем, что он не беден — стоять с удочкой на набережной Ист-Ривер не будет. Он ездит за город в своем “БМВ”... Погоди­те, — заметив, что Каррера принялся записывать, Пол улыб­нулся и быстро добавил: — Насчет “бумера” это всего лишь догадка я уверен: машина хорошая. Мы знаем, что доход у него выше среднего. Дерзкий характер преступлений наво­дит на мысль, что автомобиль не из скромных: “мерседес”, “БМВ”, “порше”.

Рыбак.

— Несколько соображений, — наконец произнес он. — Убийца очень силен. Это видно по синякам на шеях. Он ни разу не сменил положение рук. Держал мертвой хваткой и ду­шил своих жертв, пока они не теряли сознание, — но, заметь­те, не до смерти. Судя по количеству крови, они были все еще живы, когда он наносил удары ножом. Дайте-ка подумать... Ну да — он правша. Если бы притворялся правшой, разрезы мягких тканей не были бы такими ровными.

новенький. 15

И хотя он снова чувствовал вину, на этот раз уже перед Светланой — ходить в компа­нию не перестал, потому что податься ему было некуда. Он понимал, что привязан к своей ком­пании прочно, что разрыв в случае чего окажет­ся катастрофой, но привязанность не пугала его. Все было очень привычно, устойчиво и мило.

новенький. 14

Разговор у костра с Верой Глебов представил мгновенно, но не сам разговор, а его зрительный образ; он словно увидел себя, что-то говорящего ей, только не мог разобрать слов; Вера отвечала коротко, скорее не очень убежденно возражала Глебову, но его речь была, как сама правда, — ясной и чистой, это увиделось все враз, подобно вспышке, и Глебов наяву представил, как будет смотреть на него Вера, и как он будет шутить над собой, и сколько грусти вложит в свою улыбку под пристальным взглядом Веры.

новенький. 12

Она смотрела на распечатку карты. Идти, наверное, долго, хотя и по прямой. Но она не знает, на ка­ком автобусе ехать. Поэтому, пойдет...

новенький. 11

А второй раз почему? Артем говорит: «Не знаю».

новенький. 10

Блин. Дура, что ли, — спокойно сказал Витька. — Делать мне больше нечего.

Тогда чо ты так уверен, что это он? — до­пытывалась Катя.

новенький. 9

   Во как подействовало, — хмыкнул Равиль.

  На тебя бы хоть что-то подействовало, — сказала Галина Юрьевна.

Артем вернулся минут через десять. Они го­ворили уже об Иване Грозном.

Мара. 9

Я вынимаю руку из воды и перекладываю её на бортик:

    Ничего, Я не помню, что мне снится, ты же знаешь, — я смотрю на её спину, а затем отвора­чиваюсь и начинаю разглядывать ванную, Мне необязательно было врать, Я могла бы коснуть­ся её и сказать правду — или только коснуться, или только сказать, — мама бы насмешливо фы­ркнула, Я думаю, что она верит, что я — хоро­ший человек, Или хотя бы — не плохой, Я наде­юсь, что она в это верит, Мне хотелось бы спро­сить её об этом — рассказать о своих снах и спросить, но я никогда, даже в детстве, никому не рассказывала своих кошмаров, И мне не хо­чется её расстраивать, Не хочется ломать её тё­плый, ничего не знающий образ, Даже если она догадывается, что со мной что-то не так, то уме­ло прячет это от моих глаз, А ещё...

Мара. 8

Я хочу подняться со стула. Встать, потянуть папу за рукав — мне нравятся его рубашки и тё­плый, не такой, как в гримёрке, запах — сказать, что хочу домой. Я та, что лежит в слишком тё­плой и мятой постели, очень этого хочу. Я знаю, что так будет правильно. И хотя бы с папой — ну, хотя бы с ним я должна поступить пра­вильно.

Непутевый. 3

В конце концов, Маня смирилась с этим и уж не норовила влезть в муж­нину душу. Всё ж не однажды пыталась отвадить Ефима от старого тракто­ра, чтоб не забивал голову чем ни попадя. Тут она проявляла отчаянное упорство и не шла ни на какие уступки. Умяв жалость, что захлёстывала, она досадливо сказывала про то, что опротивело ей видеть перед собой сталь­ную махину, которую не обойдёшь, не повредив в себе.

Непутевый. 2

Ефим, едва вечеряло, выходил во двор, открывал дверцу трактора, за­лезал в кабину и подолгу просиживал в ней. Бывало, забывшись, говорил с трелёвочником, как если бы тот понимал про его смущение и тоже досадо­вал, что и впрямь нынче сделался никому не надобен, потому и остаревает дюже быстро: вон уж и дверку заклинивает, и поскрипывает та пуще преж­него, и капот мало-помалу ржавеет, и мотор, коль скоро Ефим пытался за­вести его, подолгу пыхтел, как если бы отгоняя от себя скукоту, а она, ока­янная, подобно ржавчине поселилась едва ль не в каждом изгибе стального тела, отчего и поблескивал трактор даже в ясные дни как-то тоскливо и по- щипывающе на сердце у Ефима.

Непутевый.

Случилось это, когда всё, что было привычно для здешнего люда, к че­му он прикипел душой, полетело вверх тормашками, когда по злому умыслу (а по какому же ещё?..) мужики учинили расправу над рыболовецким кол­хозом, который подсоблял им выжить и в самую горестную пору. Сказано было кем-то, кто сидел наверху: поделите остатнее от колхоза промеж себя и держите курс на новую жизнь.

Дождь в Париже. 9

     Да, да, — отозвался Андрей, всё ожидая, когда папа перейдёт к главному.

      А вот, видишь, какое современное искусство недавно у нас появилось.

Андрей первым делом отметил “у нас”, а потом уж увидел двоих стоя­щих и взявшихся за руки бронзовых мужчин. Голых, с висящими и слегка поблёскивающими от частых прикосновений к ним членами. Один мужчина нормального сложения, другой — какой-то одутловатый. Присмотревшись, Андрей понял, что одутловатый — ребёнок лет двух, но ростом почему-то со взрослого.

Дождь в Париже. 8

В тот же день — или на следующий — оказались на рынке. Маленьком, неприметном, возле железнодорожных путей. Зашли за решётчатые ворота и словно попали на родину. Но не сегодняшнюю, а лет десять назад — се­редины девяностых.

Дождь в Париже. 7

А сейчас, сгибаясь под ветром, дрожа, стуча зубами, он рывками двигал­ся один по центру города Парижа и пытался что-нибудь запомнить.

Бегло оглядел Лувр — снаружи, — и потрусил в сторону Елисейских По­лей. Они были дальше, за парком.

Безумие Лонгина Пал.

Мы не сомневались, что полицейский информатор по-прежне­му сидит в засаде где-то поблизости, и потому решили выслать за “горбунком” моего дядю, а сами двинулись на поиски обще­ственного транспорта.